← Назад

Бронирования

← Назад

Куда поехать

← Назад

Визы

← Назад

Полезное

← Назад

Обмен опытом

← Назад

Популярные страны

← Назад

Европа

← Назад

Азия

← Назад

Америка

← Назад

Африка

← Назад

Австралия и Океания

Армения. Праздник

Первый репортаж Петра Вайля и Сергея Максимишина из Армении: Ереван и крестины в храме монастыря Гехард

Арарат мы увидели на второй день пребывания в Армении. А то уж начали нервничать. Вообще-то гора, хоть и находящаяся на турецкой территории, видна из разных мест Еревана, но горизонт затянула дымка, и я стал вспоминать Японию, в которой был три раза, но только на третий удостоился зрелища Фудзиямы, хотя очень старался.

Нас с фотографом Сергеем Максимишиным успокаивал приятель-сопровождающий, сам превосходный фотограф и обаятельнейший человек Рубен Мангасарян. И правда, вместе с ним гору мы впервые увидели с самого правильного места – от арки Чаренца. Поэт Егише Чаренц, пока его не расстреляли в 1937-м, любил приходить сюда, глядя на невероятную красоту Араратской долины с двумя сахарными головами на горизонте – одна побольше, другая поменьше, – соединенными плавным изгибом седловины. Она и вправду очень красива, эта двуглавая, самая знаменитая в мире гора, обманчиво близкая, и даже не обманчиво (потому что всего-то в 50–60 км), но чужая. Высочайшая вершина Армении, увы, на – утешение отсюда виден и Арагац (4090 м) 1047 м ниже Арарата.

К арке Чаренца мы подъехали по пути в Гехард. Это священное для армян место – монастырь, вырубленный в скалах ущелья горной речки Гарни. Здесь хранилось копье, которым ударил распятого Иисуса римский воин. Потом копье (по-армянски – гехард) передали в Эчмиадзин, где центр Армянской апостольской церкви и резиденция католикоса.

Храм в Гехарде – того же желто-серого камня, что окружающие утесы. Внизу у дороги тетки торгуют полуметровыми овальными пирогами с начинкой из грецких орехов – гата; по поверхности – печеный орнамент. Рубен морщится: "Слишком красиво". Все верно – что нужно туристу? Нарядность. Вкус на фото и видео не воспроизводится.

У входа в монастырь – дикая смесь сувениров: статуэтки Богоматери с Младенцем, разноцветные магнитные попугайчики, иконки, крестики, деревянные плоды граната, куклы, таблички с не похожим ни на один в мире алфавитом, которым так гордятся армяне. По верхней кромке ущелья – ряды монастырских ульев. За стеной бурлит река, возле которой заветное дерево, на него вяжут ленточки, прося кто о чем.

В стране, первой в мире принявшей христианство как государственную религию – в 301 году, более 1700 лет назад! – язычество в ходу: скажем, февральский праздник огня, июльский праздник воды... Или все-таки неправильно и даже глупо – называть такое язычеством: это есть слияние с природой, уважение к ее законам, древнее которых нет и теоретически быть не может. Много раз я замечал в разных местах мира, что именно такая буйная эклектика, отдающая кощунством, и есть вернейший признак простой, внятной и твердой веры, которой ничего не страшно. Над верой опасливо трясутся там, где ее легко пошатнуть.

В храме Гехарда – крестины. Семья ПОГОСЯН из села Арамус в провинции Котайк, славной одноименным пивом и разноименными овощами. Крестят сразу двоих – Маринэ и Тиграна. Мы знакомимся с родителями – Самвелом и Анжелой, и тут же получаем приглашение в гости. Но сначала – обряд. Идет крещение в церкви, а потом у двух хачкаров – средневековых каменных надгробий с изображением креста и орнаментом (хач – "крест", кар – "камень") – имитируется жертвоприношение: привезенной с собой рыжей овце вкладывают в рот щепотку соли.

Парнокопытному предстоит прожить еще ровно столько, сколько времени понадобится на дорогу к дому.

Погосяны сажают к нам в машину провожатого из юных родственников. Едем мимо красивых и ужасных мест: в Котайкском районе много подземных источников, и земля движется: то, что кажется следствием точечной бомбежки, рухнуло само, без всякой войны. Жизнь тут подлинно на выживание; некий собирательный благословенный юг, сложившийся в воображении, – стремительно уходит из сознания.

У дома политкорректное притворство с солью заканчивается: овцу вытаскивают из пикапа, и Самвел аккуратно отрезает ей голову у ворот. Кровь смывают из шланга, а тушу подвешивают в саду за заднюю ногу к ветке зацветающего персика, начинают в три ножа свежевать. Вокруг, среди абрикосов, яблонь, груш, бродят куры и бодрые петухи. Один из них мог оказаться на месте овцы, будь приглашенных поменьше. Но сегодня за столом – больше 60 человек, и это только самые близкие. "Никаких двоюродных, ты что! Мы бы в доме никогда не поместились", – говорит мне Сано, муж Самвеловой сестры.

Арамус – армянская столица морковки. Странно представлять себе этот незатейливый овощ как источник жизни и благосостояния, но почему нет. Есть даже популярный радиоклип о морковке: мол, слаще, чем шоколад, и отчего бы ей не быть такой же дорогой, как шоколад.

Все мужчины (кроме нас!) в черных костюмах с люрексом. В них перетаскивают столы, опускают в тандыр шампуры, свежуют овцу.

Из свежей баранины делается хашлама – отварное мясо, просто сваренное в малом количестве воды: тот случай, когда любые добавки только портят основу. В принципе, хашлама может быть приготовлена с овощами или вином, но если это матах (жертвоприношение) – только в воде. Кастрюля с бараниной тихо булькает на двух кирпичах, под которые подведена газовая горелка. Когда крестины, надо сначала угостить этим мясом семерых посторонних людей, лишь потом есть самим.

Говядина идет на кюфту: фарш не меньше часа руками взбивают в тазу до пастообразной массы. "Знаешь, – говорит Самвел, не переставая мешать, – армяне очень мучаются, чтобы хорошо поесть". Потом из массы скатывают шары и варят – выходит что-то вроде горячей колбасы, только нет на свете колбасы такой тонкости и нежности.

Свинина большими кусками нанизывается на шампуры, шампуры по полдюжины надеваются на железный прут, и полдюжины таких прутьев опускаются в тандыр, отверстие забрасывается кошмами. Через 45 минут будет шашлык хоровац. Сано проверяет готовность – кусок должен отрываться пальцами. Шашлык, снятый с шампуров, перекладывают в тазы, выстеленные лавашем. Интересно, почему получается вкуснее, чем у меня – что на Рижском взморье, что на Лонг-Айленде, что под Прагой?

На 60 человек уходит примерно 60 кг мяса: 35 кг свинины, 10 кг говядины, 15 кг баранины. Обилие трав: тархун, реган, кинз, котем (он же цицматы, кресс-салат). Сказочный хнджлоз (любят армяне запустить четыре-пять согласных подряд: чтоб иноземцам неповадно было) – дикорастущий лук, который отваривают с солью, сбрызгивают лимоном или уксусом. Примечательный штрих укорененности жизни: в пищу идет невероятное множество диких – полевых и лесных – трав. На счету все, что растет, и тем более, что движется.

Поцесс запущен, процесс пошел, и в саду гости дожидаются призыва за стол: мужчины играют в карты (блот – вроде европейского белота, что ли), в нарды; женщины беседуют, приглядывая за детьми.

Сразу после первого тоста начинаются танцы – традиционные, под аранжировку народной музыки, несущейся из мощных динамиков. Танцевать умеют все, некоторые виртуозно. Честь приезжих отстаивает Максимишин, который где-то тайком выучился армянским пляскам, и теперь срывает овации.

Сегодня в Арамусе – престольный праздник, к которому и приурочены крестины. В такой день приносят ухт – обет: режут овец, петухов, долго вкусно едят зарезанное.

Сано ведет нас за деревню, где на высоком холме – маленькая церковь Богоматери, скорее часовня, из розового туфа. К ней – диковинное, почти вертикальное вьется крутая тропа. По сторонам тропы кладбище. Надгробья побогаче – на фамильных участках, покрытых жестяными навесами, увенчанными жестяными же маленькими соборами, подобиями главного храма страны в Эчмиадзине.

Я видал немало церквей и часовен, особенно содержащих мощи святых, путь к которым сознательно призван напоминать о – воспроизведение убедительное: сколько же должно пройти Крестном пути. Здесь столетий, чтобы стерлась крутизна скал, сгладилась острота камней, по которым бредешь вверх к храму?

Но праздник есть праздник, и женщины идут в нарядных платьях и на высоких каблуках. Допотопные бабушки практично обуты в яркие кроссовки. Тот же стилистический разнобой вдоль тропы, где сидят торговцы всем подряд: рядом со скорбным ликом Спасителя – румяная харя покачивающейся и позвякивающей куклы алого цвета, пестрые пластмассовые свистульки соседствуют с пластмассовыми же распятиями.

Прихожан зовут сфотографироваться на фоне часовни вместе с обезьяной в коричневом плюшевом костюме и телепузиком в плюшевом красном. Пацаны, одетые в эти душные наряды, время от времени сдвигают аляповатые морды на плечи и приходят в себя, присаживаясь на края надгробий.

Почему-то здесь все такое не коробит: за 1700 лет этот народ получил право обходиться со своей верой панибратски. Да и в ХХ веке тут не было такого оскорбительно повального отказа от прежних святынь, как у большого брата к северу. И крестили, и венчались, и отпевали – при той власти тоже.

По мере подъема все шире открывается панорама горных хребтов со снежными вершинами. Все ближе часовня, и видно, что из арочного окна над входом валит черный дым. Это тысячи принесенных и зажженных тут свечей сваливаются в кучу, и уже полыхает сплошной костер. В храме дымно, жарко, душно, места не хватает. Поднявшиеся сюда обходят часовню и ставят свечи в камнях и на земле. Их столько, что скалы на два метра в высоту закопчены до угольной черноты, а понизу покрыты рыжими потеками воска – безумный экспрессионистский пейзаж.

В Армении все такое: в немыслимых сочетаниях. Есть распространенное мнение, что столица – не страна. Неправда: чтобы понять страну и народ, надо внимательно рассмотреть столицу – при всей поверхностной непохожести именно она вбирает все самое характерное и важное.

Ереван такой, какой есть, не случайно. Он строился в эпоху роскошного и величавого – в сталинские годы. Но это отвечало и вкусам, заметно склонным к яркости и пышности, – стоит выйти на улицу, чтобы в том убедиться, глядя на прохожих. Генеральный план в 1924 году разработал архитектор Александр Таманян, который успел оставить след еще в дореволюционной Москве (в ту пору он именовался Таманов), построив по заказу князя Щербатова на Новинском бульваре необычный шикарный дворец. Советская власть устроила в нем общежитие работниц Трехгорной мануфактуры (см. Новинский бульвар, д. 11). Надо сказать, в Москве Таманов был раскованнее, чем Таманян в Ереване, что по времени объяснимо.

Культурными центрами армян были: на западе – Стамбул, на востоке – Тбилиси. Подлинно армянской столицей Ереван сделался лишь в ХХ веке, заново: оттого тут нет Старого города, оттого так много широких проспектов и монументальных зданий. От мрачной торжественности город спасает материал – розовый, красноватый, оранжевый туф. Даже к самому казенному зданию нельзя относиться совсем уж всерьез, если оно составлено из пестрых кубиков.

Опять-таки – спасительная эклектика. Вплотную с грандиозным юбилейным монументом – скульптура колумбийца Фернандо Ботеро: голенький толстенький римский воин в одном только шлеме и щите. Возле каскада, соперничающего масштабами с петергофским, – толстая кошка в два человеческих роста того же Ботеро. Бронзовый Арно Бабаджанян, автор первого советского твиста, где-нибудь в других местах был бы воспринят как непочтительность и легкомыслие – уж очень он машет над роялем несоразмерно большими руками. На фоне – дивно хорош. классичного оперного театра.

Тут надо гулять, присматриваться. – не идет. Здесь с ужасом И вот еще важное: холод не идет Еревану. Не то слово вспоминают 1990-е, когда по всей стране вырубили деревья в лесах и даже городских парках, таская дрова для самодельных буржуек. Нет человека, который не рассказывал бы буквально леденящие душу истории из жизни своей семьи. Есть и занятное. В 1994 году где-то убили признанного уголовного авторитета Гогу Ереванского. На его похороны съехались воры в законе со всего бывшего СССР. Чтобы почтить товарища, они заасфальтировали улицу, на которой он жил, и купили свет и тепло на три дня для всего Еревана.

Холод Еревану не идет, и когда мы только прилетели в Армению в самом конце апреля, город показался помпезно-угрюмым. Но потом, проездив неделю вокруг озера Севан и по русским молоканским деревням за Дилижаном, вернулись и ахнули. За это время стало тепло, вышло солнце – и сделался юг.

На холме в районе Айгестан – замечательно сохраняющий многовековые традиции церковной архитектуры новый собор Св. Григора Просветителя. Ниже – памятник европейцу в сюртуке с отставленной ножкой. Спросили у мороженщицы, кто это. Окружающий покупательский народ грохнул: своего не признали. Грибоедов! Ну, заключенный им Туркманчайский мир, по которому Москва получила Эриванское и Нахичеванское ханства, для России точно был хорош, а вот для армян – стоит подумать. Впрочем, погиб Грибоедов в Тегеране, защищая жизнь двух армянок: уже достойно памятника.

У подножия холма – парк с прудом и кофейнями. Молодые люди в черных рубахах расселись за отличным пивом "Киликия" или "Котайк" с рассольным сыром чанах в ворохе зелени. Отовсюду заиграла музыка. По паркам и улицам понесся кофейный запах. Толпами двинулись иконописные красавицы. Всё в порядке: юг, столица.

У улицы Туманяна ("Ту" не путать с "Та", писателя – с архитектором) мы свернули под арку, чтобы увидеть – музей среди унылых стандартных десятиэтажек стройный храм Зоравор. За углом Мартироса Сарьяна. Испытав и плодотворно пережив соблазны импрессионизма и Сезанна, Павла – пост, он создал безошибочное свое. Да, угадываешь за Сарьяном – он Сарьян. И он из окна своей Кузнецова, больше всего Гогена. Но он такой один мастерской, куда можно сейчас войти, видел Зоравор и писал его. Теперь ничего бы не вышло: Зоравор есть, вида нет. Но у стен храма сидят ребята с этюдниками, и преподавательница-армянка дает объяснения по-русски студентам-армянам. Внутри церкви, в правом приделе, копия "Сикстинской Мадонны", только улучшенная по сравнению с Рафаэлем: добавлены корона, позументы на плечах, видимо, приодели для армянской свадьбы.

Рядом с сарьяновским музеем, на улице его имени, над ядовито-синими железными воротами – масштабная вывеска "Стоматологический центр Пируэт". Ну-ну, зря что ли так много армянских имен вроде Гамлета и Жизели.

Вот Эчмиадзин – простота и лаконизм. И Кафедральный собор, и очаровательная церковь святой Гаянэ (VII век) в цветущих фруктовых деревьях, на фоне которых так выделяется "апельсинный" цвет храма. Это термин Мандельштама: "Дома из апельсинного камня".

Побывавший в Армении в 1930-м, Мандельштам написал: "Нет ничего более поучительного и радостного, чем погружение себя в общество людей совершенно иной расы, которую уважаешь, которой сочувствуешь, которой вчуже гордишься. Жизненное наполнение армян, их грубая ласковость, их благородная трудовая кость, их неизъяснимое отвращение ко всякой метафизике и – все это говорило мне: ты прекрасная фамильярность с миром реальных вещей, бодрствуешь, не бойся своего времени, не лукавь... Чужелюбие вообще не входит в число наших добродетелей. Народы СССР сожительствуют, как школьники. Они знакомы лишь по классной парте да по большой перемене, пока крошится мел".

Нет никакого СССРа, а тема, проблема – насущная, животрепещущая. Теперь даже классной парты нет, одна сплошная перемена, с разгулом шпаны из старшеклассников. Допустим, до армян всерьез не добрались (еще?), но грузины, азербайджанцы, таджики, не говоря уж о полудальнем зарубежье в лице вьетнамцев, да и о дальнем (перуанцы), вовсю ощутили на себе отсутствие "добродетели чужелюбия".

Через 37 лет после Мандельштама писал Андрей Битов: "Я усмотрел в Армении пример подлинно национального существования, проникся понятиями родины и рода, традиции и наследства".

Понятно: приезжая из плакатной семьи народов, они поражались умению достойно и осознанно жить на своей земле, ощущая ее по-настоящему своей. Не тот случай экстенсивного землепользования, когда можно все безоглядно истощить под ногами – и двинуться дальше, чтоб на Тихом океане закончить свой поход. В Армении все иначе, на территории в полтора раза меньше Пензенской области все досконально знают, где именно растет самая вкусная картошка, где сочнее абрикосы, где лучший для красного, а где для белого вина виноград. До тонкостей различают диалекты на расстоянии десятка километров. Анекдоты строго подразделены географически: жители Гюмри – заносчивы, ванадзорцы – простоваты, в Гаваре выпивают больше других. Различия рассматриваются в микроскоп. Урок жизни малого народа на тесной земле.

"Как люб мне натугой живущий,
Столетьем считающий год,
Рожающий, спящий, орущий,
К земле пригвожденный народ"
(Осип Мандельштам).

Уникальным образом пригвожденный, потому что из десяти примерно миллионов насчитывающихся в мире армян в самой Армении – только треть. Но все – скажем, родившийся и всю жизнь проживший в Париже Шарль Азнавур, – родиной считают Армению. История поработала: когда-то такой родиной армяне могли считать кто Турцию, кто Грузию. Сейчас все сосредоточилось тут.

При этом можно говорить и о трагедии, и просто о коллизии рассеяния. Мои близкие приятели-армяне в Армении не бывали. Не был Сергей Довлатов, сын тбилисской армянки Норы Сергеевны, тоже ни разу не посетившей историческую родину. Вагрич Бахчанян, который говорил о себе "я армянин на 150 процентов: у меня и мачеха армянка", двигался в жизни только по маршруту Харьков–Москва–Нью-Йорк. Были и другие, не столь известные, но такие же – лишь помнящие об Армении.

...После похода к закопченной горной часовне мы возвращаемся к праздничному столу в Арамусе. Как раз вовремя: подается кюфта. С изумлением понимаем, что в застолье, с учетом перерыва на паломничество, прошло четыре часа, а у остальных все шесть.

Пьют почти исключительно водку, и много – а пьяных ни одного. Когда Ильф и Петров в записных книжках написали – "Арарат-Арарат. Ковчега не видно, но у подножия горы лежал очень пьяный Ной" тут точно только про ковчег. Что до Ноя, если б юмористы растолкали лежащего, тот, несомненно, заговорил бы по-русски.

В армянском языке даже нельзя по-человечески сказать "пойдем выпьем" или "посидели, выпили". Глагол "утел хмел" означает – "поесть-выпить", и только так. Средиземноморский подход: выпивка – часть трапезы, часть еды. Не то, что пьяных, даже сильно выпивших было не видать за нашим длинным столом. Никакой агрессии. Метаболизм? Выдержка? Традиция? Завидно.

Завидно и другое. Я расспрашиваю сидящего рядом Сано – кто есть кто за столом. Один следователь прокуратуры, один врач, два механика, – "морковка, морковка, морковка". Живые осмысленные лица. Приветливая остальные толковая речь. Белые рубашки, черные костюмы. Вот люрекс, конечно, но что сами не Армани. И не армяне, конечно. – люрекс, нечего придираться Увы.

Смотрите также
Подпишись на нашу рассылку
и получи подарок!

Анонс самых интересных материалов
Мобильное приложение "Отели" сэкономит время и деньги

Мобильное приложение "Отели" сэкономит время и деньги

Какие продукты и почему отбирают у туристов?

Какие продукты и почему отбирают у туристов?

Как выбрать пляжный курорт в России: путеводитель, советы

Как выбрать пляжный курорт в России: путеводитель, советы

8 правил выживания в постсоветском отеле

8 правил выживания в постсоветском отеле

Страны безвизового или упрощённого въезда для граждан РФ

Страны безвизового или упрощённого въезда для граждан РФ

Таможенные правила ввоза алкоголя

Таможенные правила ввоза алкоголя

Таможенные правила России

Таможенные правила России

Виза в США - так ли это страшно?

Виза в США - так ли это страшно?

Документы для биометрического паспорта

Документы для биометрического паспорта