← Назад

Бронирования

← Назад

Куда поехать

← Назад

Визы

← Назад

Полезное

← Назад

Обмен опытом

← Назад

Популярные страны

← Назад

Европа

← Назад

Азия

← Назад

Америка

← Назад

Африка

← Назад

Австралия и Океания

Чисто голландский отпуск

Не поехать в отпуск для голландца – позор на всю жизнь. Мне рассказывали про семью, которая, не сумев скопить денег на отпуск, провела его вместе с детьми в специально оборудованном погребе в глубине сада, – лишь бы только соседи не заподозрили, что они проводят отпуск дома. Голландцы жаждут активного отдыха.

В отличие от нас, которым во время отпуска куда-нибудь бы прилечь и чтоб никто не трогал, голландцы страшно оживляются на месяц в году и жаждут подвига и преодоления препятствий. Как только наступает отпуск, душа голландца вскипает клокочущей страстью, и пепел старых пиратов, авантюристов и мореходов стучит в его сердце.

Короче говоря, когда мои друзья Анна и Симон пригласили меня с ними в отпуск, я испытала нечто вроде священного трепета, ибо была допущена к самой важной сфере голландской жизни. Отпуск мои друзья каждый год проводят одинаково, ибо он неразрывно связан с хобби главы семьи – "в миру" архитектора.

Симон коллекционирует... корабли. Не игрушечные, а самые настоящие – те, что бороздят воды морей и океанов, а также амстердамских каналов. Надо сказать, что ни о каком вкладывании капиталов здесь не может быть и речи, поскольку не раз при мне Анна ворчала на мужа, все средства сверх прожиточного минимума вбухивающего в свою флотилию. В настоящее время у Симона пять кораблей – от маленькой ржавой посудины, на которой он обходит дозором каналы, до огромной парусной шхуны, лет сто назад перевозившей грузы Ост-Индской компании. Зимой этот повидавший виды монстр стоит на приколе неподалеку от дома, являя собою часть живописного амстердамского пейзажа. А по весне Симон договаривается с муниципальными властями о внеурочном поднятии моста, и корабль выходит в открытое море.

На этом корабле и проводят отпуск Анна с Симоном и двое их детей. Раньше брали с собой и двух кошек – одну с загадочным именем Пол-Европы и ее мать, которую, сообразно обстоятельствам, зовут то Мудер-Пус (что означает мать-кошка), то Пудер-Мус (что означает нечто непереводимое). Однако кошки имели обыкновение сбегать на берег или забираться на самую верхушку 13-метровой мачты и не желать оттуда слезать, и вообще оказывались в самых неподходящих местах. Прошлым летом близорукая Анна при выходе из шлюза обнаружила на столбе шлюзовых ворот эбеновое изваяние, которое сослепу приняла за вечно исчезавшую Пол-Европы. Опасно зависнув над водой, она схватила за шкирку изваяние, которое и впрямь оказалось кошкой, но только чужой. Почти весь отпуск они кричали в рупор всем встречным судам, не пропала ли у них кошка. В конце концов ветер донес до них весть, что где-то по соседству плавает корабль с безутешной дамой, оплакивающей безвременную утрату своего кота. Кораблям удалось встретиться, передача кота произошла, по торжественному случаю капитаны раздавили бутылку национального голландского напитка йеневер, но с этих пор Анна зареклась связываться на море с кошками.

Маленькая дамская компания в составе Анны, меня с дочерью и подружки Анниной младшей дочери со странным именем Шура выехала из Амстердама ранним утром, чтобы засветло добраться до корабля, дрейфовавшего где-то в Северном море, ибо отпуск капитана Симона начался на неделю раньше. Наш путь лежал на самый север Голландии – во Фрисландию, где живут фризы, до сих пор разговаривающие на языке, которого никто, кроме них, не понимает, и где тепло и романтично, как в бывшей нашей Юрмале. Это северная провинция Голландии, куда испокон веков съезжались самые рьяные ревнители кальвинистской веры, которым в забытой цивилизацией Фрисландии никто не мешал угрюмо и добросовестно налаживать отношения с вечно всем недовольным кальвинистским Богом.

Через час пути мы выехали на знаменитую Заградительную дамбу, 30-километровым лучом связывающую провинцию Норд-Холланд с Фрисландией и отгораживающую всю страну от постоянного натиска Северного моря. Это, на мой взгляд, самое удивительное произведение голландцев, в деле сотворения земли присвоивших себе Господни полномочия, сооружалось с 1923 по 1933 год. В годы войны часть дамбы была по недомыслию взорвана немцами, от чего около половины страны почти мгновенно ушло под воду, так как основная территория Голландии в среднем на три метра ниже уровня моря. Лишь оказавшись на Заградительной дамбе, понимаешь, что есть Голландия на самом деле, как ненадежно и зыбко ее существование: страна, родившая легенду о корабле-призраке, сама в час дурного расположения Создателя рискует обернуться водами взявшего реванш моря. Мы мчались по отутюженной компьютеризированными катками трассе; слева, сдерживая Северное море, ворочавшееся где-то над нашими головами, на несколько метров вверх уходила крутая насыпь, по которой, ничуть не смущаясь ее крутизны, бродили ухоженные, как каракулевые шубы, овцы, а справа расстилался горизонт того же цвета, что и серовато-призрачные воды, запертые в залив Эйсселмер.

На протяжении всех 30 километров дамбы серый глянец залива вспенивался у берега белыми лебедями – они, то завораживая ощущением вечности, застывали белоснежным фаянсом на серой воде, то вдруг перекувыркивались вверх толстыми утиными задницами с красными лоскутами лап.

Миновав сложную систему шлюзов, мы въехали в Харлинген – игрушечный форпост на оконечности Северной Европы, весь в черепично-кружевных домиках-пряниках. На выпадающей из пряничного ансамбля ультрасовременной пристани уже призывно гудел накрытый облаком чаек мощный паром. На пароме Анна, лукаво улыбаясь, предупредила, чтобы мы морально готовились: корабль стоит на море возле пустынного берега острова Флиланд, и, если будет отлив, придется добираться до него пешком – "по гр-р-рязи", раскатисто прокатила она амстердамское "р". А в случае прилива Симон со всеми удобствами довезет нас до корабля на лодке. В общем, никаких проблем. Очень романтично. Это же приключение! В любом случае отступать было некуда.

Потрясения начались у причала, где нас встретил Симон. За неделю из приличного человека в галстуке он превратился во вполне одичавшего Робинзона: его обычно уложенные седые волосы топорщились можжевеловым кустом, а взор горел флибустьерским огнем. Наша нестройная кавалькада потянулась вдоль единственной улицы деревеньки Ост-Флиланд, "столицы" острова Флиланд. Движение автотранспорта на острове запрещено, туристы передвигаются здесь либо на своих двоих, либо на велосипедах, либо на полусонных лошадках, украшенных бантами и ленточками. Покидав все вещи в тележку, Симон выступил в роли лошадки сам. При этом он почему-то не обратил никакого внимания на мой здоровенный чемодан, – вероятно, потому, что тот тоже был на колесиках, и я поволокла его сама следом за резво взявшим в аллюр всклокоченным пиратом. Пройдя деревню, мы вышли в "чисто поле".

Тугую дугу берега обнимало море – вернее, то, что от него осталось, ибо море укатило свои воды куда-то за горизонт, возле самой линии которого маячила черная точка. По мере нашего приближения к берегу она обретала очертания и в конце концов сделалась очень маленьким кораблем на далеком горизонте. Достигший высшей точки отлив оставил обнаженным морское дно – склизский луг, испещренный прожилками то ли водорослей, то ли каких-то морских червяков и россыпью ракушек, распахнутых вверх острыми зазубринами створок.

– Раздевайтесь! – весело скомандовала Анна и, заметив мой застывший взгляд, подбодрила: – Ну разве не романтично?..
– Между прочим, – подхватил Симон, оказавшийся тем временем в цветастых трусах ядреной расцветки, – за здешнюю грязь на курортах большие деньги платят.
– А вещи? – жалко пискнула я, живо представив себя увязшей по пояс в целебной грязи с чертовым чемоданом на голове.
– Вещи пусть остаются здесь, – с улыбкой ответила Анна. – Часа через три начнется прилив, и Симон отвезет их к кораблю на лодке.

Симон, бодро сползя вниз по каменным плитам, первопроходцем ступил в грязь, которая, жадно чавкнув, тут же засосала его ногу по колено. Взвалив на загривок сумку с продуктами, он, при каждом шаге ощупывая перед собой ногой зыбкое пространство, уткой заковылял по направлению к кораблю.

И нам пришлось испить эту чашу до дна.

Сняв с себя все ниже пояса, за исключением, пардон, трусов, мы побрели по "гр-р-рязи" колышащейся брейгелевой вереницей. Над нами, глумливо гогоча, кружила туча чаек. По мере удаления чемодана приближался корабль, и не прошло и получаса, как его раздутый бок навис над нашими головами. Рядом с кораблем драчливой моськой, тянущей за поводок неповоротливого хозяина, в мутной луже маялась на цепи лодка. Забираться на корабль полагалось по узенькой веревочной лестнице, и, не доверив никому свой вид снизу, я полезла последней по перекладинам, изгвазданным четырьмя парами выдранных из грязи ног.

На облупленной палубе всех ожидало ведро для омовения конечностей и "боррелтье" – "рюмашка" – в честь прибытия на борт дорогих гостей. Часов в девять вечера корабль качнуло, и, выбравшись из пропахшей машинным маслом капитанской каюты, мы остолбенели. Все грязевое пространство затянуло чистыми водами моря, на волнах которого теперь покачивались полусонные чайки и диковинные утки с лихо закрученными хохолками – вымирающий вид, пояснила нам Анна, который водится лишь у побережья острова Флиланд, объявленного национальным заповедником, а посему отстрел птиц здесь на веки вечные запрещен. От далекого берега отчаливал с нашими вещами Симон.

Через день, заправившись продовольствием, будто для кругосветного плаванья, мы вышли в открытое море, держа курс на остров Амеланд. Наш корабль раскинул паруса и, в прямом смысле тряхнув стариной, пошел резать волны, отчего у нас захватило дух и мы ощутили себя героями Жюль Верна. За штурвалом гордо стоял капитан Симон, который поглядывал в бинокль и зычным голосом подавал команды Анне, выполнявшей функции боцмана, лоцмана, матроса и юнги, не считая святого долга жены капитана и судового кока. Анна сноровисто раскручивала и скручивала толстенные канаты, в результате чего огромный парус переезжал с одного корабельного борта на другой, не цепляясь, как мы, сухопутные, за что попало, резво бегала с кормы на нос и обратно, при этом не забывала подносить капитану "боррелтье", чтобы тот зорче видел раскиданные по воде оранжевые буи – голландское, кстати сказать, слово. Оба они то и дело сверялись с картой морских отмелей и чуть небрежно, как бывалые морские волки, объясняли нам, пребывавшим в полнейшем восхищении, чем они заняты в настоящий момент.

Потом ветер стих, паруса убрали, Симон включил допотопный мотор, взвывший голосом нервного вепря, и нашу капитанскую каюту затрясло, как в лихоманке. Путешествие на моторе длилось более часа, когда вдруг мы, вконец очумевшие от рева, обнаружили, что слышим лишь плеск волн, а корабль стоит на месте как вкопанный. На палубе в крайнем смущении суетился Симон, а Анна, прилегшая в позе фотомодели на свернутый парус, по-кошачьи щурясь сквозь сигаретный дым, сообщила, что "наш доблестный капитан посадил корабль на песчаную спину".

Очень скоро мы догадались, что "зандрюх" – в буквальном переводе "песчаная спина" – по-русски означает "мель". С горизонта мигал нам маяком XIV века остров Терсхеллинг, во все же прочие стороны насколько хватало глаз разливалось Северное море, равнодушное к нашим проблемам. Симон, проштудировав гору справочников и карт, с виноватой улыбкой доложил, что уровня, способного снять нас с мели, вода достигнет лишь через две недели. А пока нам придется куковать посреди моря, если, конечно, хватит запасов пресной воды. Я не решилась спросить, что же произойдет в случае, если пресной воды не хватит. На проплывавших в отдалении парусниках крошечными вспышками посверкивали отражавшие солнечный свет стекла, – это нас разглядывали в бинокли, что ужасно травмировало Симона. "Думают, поди, поделом придуркам, раз в море ничего не смыслят", – тихо бормотал он, наливая себе "боррелтье" за "боррелтье".

Начался отлив, и вскоре наш корабль оказался в самом центре поднявшегося из воды острова. В идеальной чистоты песке мерцали перламутром ракушки, и мы, потрясенные хранимой морем красотой, весь вечер бродили по отмели среди альбатросов размером с заправского индюка.

На третий день мы потеряли счет времени. У Симона кончился портвейн, и он замкнулся в угрюмом молчании. Моя дочь в третий раз с отвращением принялась читать "Робинзона Крузо", будто в насмешку прихваченного нами на корабль. Остров с нашим кораблем на гребне песчаной волны то всплывал из моря, то вновь погружался в воду.

Спасение пришло на четвертый день в виде огромной оранжевой надувной лодки, которая обилием антенн и мигавших кнопок смахивала на космический корабль из научно-фантастического фильма. В лодке было четверо гренадерского роста красавцев-рейнджеров, как оказалось, несколько дней разглядывавших нас с Терсхеллинга. Через рупор они поинтересовались, нарочно ли мы залезли на песчаную спину или, может, нам помочь оттуда слезть? Симон затарахтел что-то быстро-быстро на морском языке, красавцы перебрались к нам на борт и долго складывали столбиком цифры: за спасение требовалось платить. Симон чесал в затылке, наливал спасателям "боррелтье", в итоге ударили по рукам. На лодку перекинули здоровенный канат и включили установку, которая, подняв тучи брызг, принялась выдувать песок из-под днища нашего корабля. Вся операция заняла около часа. Сперва наш корабль качался, будто зуб в десне, а потом с тяжелым вздохом ухнул вперед за взвившейся на дыбы рейнджерской лодкой. Под наши благодарственные вопли спасатели умчались, а мы продолжили свой путь.

Оставшуюся часть отпуска мы провели, дрейфуя в очень даже теплых водах Северного моря у острова Амеланд, сотворенного Создателем явно в отличном расположении духа. На ладони острова лежал крошечный, не менявшийся со средневековья городок, а местные жители в национальных костюмах, будто разгадавшие тайну вечности, провожали каждого туриста улыбкой голландского сфинкса.

Покрасовавшись пару дней в гавани и насладившись всеми радостями цивилизованного отдыха, мы снова уплыли вязнуть на якоре в целебной грязи среди чаек и прочих любителей романтики, которая в Голландии, как выяснилось в конце концов, подобно всему остальному, имела вполне материалистические корни: в гавани за стоянку требовалось платить. А в целебной грязи романтика обходилась даром. Что и есть главное удовольствие для замешанной на соленой воде мореходства практичной голландской души.

Смотрите также
Подпишись на нашу рассылку
и получи подарок!

Анонс самых интересных материалов
Мобильное приложение "Отели" сэкономит время и деньги

Мобильное приложение "Отели" сэкономит время и деньги

Какие продукты и почему отбирают у туристов?

Какие продукты и почему отбирают у туристов?

Как выбрать пляжный курорт в России: путеводитель, советы

Как выбрать пляжный курорт в России: путеводитель, советы

8 правил выживания в постсоветском отеле

8 правил выживания в постсоветском отеле

Страны безвизового или упрощённого въезда для граждан РФ

Страны безвизового или упрощённого въезда для граждан РФ

Таможенные правила ввоза алкоголя

Таможенные правила ввоза алкоголя

Таможенные правила России

Таможенные правила России

Виза в США - так ли это страшно?

Виза в США - так ли это страшно?

Документы для биометрического паспорта

Документы для биометрического паспорта