Две швейцарские истории

- Хорошо бы демократизировать образ Швейцарии, - посоветовал мне коллега, ныне работающий на Switzerland Tourism и возивший нас в Швейцарию специально для этой цели.

Если демократизировать, я всегда пожалуйста. Большинству населения, в которое до недавнего времени входил и я, Швейцария представляется как огромный, идеально неприступный банк, полный сыра. Но неделя в Альпах, среди романтических вершин, крошечных черепичных гостиниц и чрезвычайно обильной пищи, сегодня стоит почти столько же, сколько неделя в Анталии или Тунисе. Пытаясь максимально приблизить к читателю недавно еще элитарную страну, куда и новых русских-то пускали через одного, я расскажу пару историй из собственного опыта: все это могло иметь место только в Швейцарии и нигде более.

1. ВЕЛОСИПЕД

Вид швейцарок будил мою прихотливую похоть. Вот уже три дня, как я не знал женщины. Я не изменяю жене, но сам процесс кадрежки для меня не менее ценен, чем ее результат. К тому же я никогда не кадрил швейцарку. Чтобы ликвидировать этот пробел в своем образовании, я склонил музыкального критика Ухова прошвырнуться по берегу Люцернского озера и склеить симпатичную люцерночку хотя бы на предмет поболтать о джазе.

Мы шли по набережной, распаляя друг друга подробностями предстоящего знакомства. Ухов, пять лет назад читавший тут лекции о советском андеграунде, поведал, что если швейцарка позволила пощекотать пальцем свою ладонь во время рукопожатия, она позволит пощекотать что угодно и чем придется. Ухов продемонстрировал этот жест, пожимая мне руку, и этим возбудил окончательно.

Внезапно метрах в пяти от набережной, в исключительно прозрачной воде, я увидел вполне целый на вид дамский велосипед - не водный, обычный, красный, с пятью скоростями. В Москве-реке, скорее всего, я не увидел бы его и в трех метрах от берега. Здесь же он просвечивал со всеми своими бликами.

- Как ты полагаешь, - спросил я Ухова, - откуда здесь мог взяться велосипед?

- Кому-то не достался водный, и он поехал на обычном, - предположил Ухов. - Но велосипед дал течь и утонул.

- Нет, это вряд ли. Скорее всего, этот велосипед послужил орудием убийства.

Некоторое время мы прикидывали, кого и как можно убить дамским велосипедом, но рассудили, что бить им по голове неудобно, а сбить насмерть можно разве что насекомое.

- Скорее всего, его сперли, но обнаружили неисправность и выкинули, - решил Ухов.

- Спорим, он исправен?

- Спорим. А как ты проверишь?

- А я его сейчас выну.

- Ты что! - принялся урезонивать меня Ухов, человек в высшей степени европейский и законопослушный. - Ты при всех в центре Европы полезешь в воду за велосипедом?

- А что?

- Но, может быть, это наркоман какой-нибудь врезался в воду с передозы! - искал аргументы Ухов. - Может, он весь в СПИДу, этот велосипед.

- СПИД давно смылся, в воде-то.

Я сел на парапет, опустил ноги в воду и мягко сполз. Воды мне было примерно по то самое место, где грудь переходит в брюшко. Ухов некоторое время пометался по берегу, явно пытаясь примирить в себе русского шестидесятника и европейски известного критика. В конце концов шестидесятник победил. Он лег на живот и выхватил из воды нас обоих - сперва мой трофей, потом меня.

Машина была в идеальном порядке, с ручным тормозом, переключателем скоростей и даже со звонком - только одна педаль погнулась при падении да приспустило переднее колесо, но это вещь поправимая.

- Нет, он точно не ездит, - грустно сказал Ухов, обнаружив, что машину заклинивает на втором повороте педали. - Его потому и выкинули. Вор украл велосипед, понял, что он на замке, и концы в воду.

- На что спорим, что я сейчас на нем поеду?

- На десять франков, - гордо сказал Ухов.

Мы около получаса колдовали над машиной, привлекая внимание фланировавших по набережной швейцарок, - но это было совсем не то внимание, на которое я рассчитывал. Люцернки косились на нас и нашу мокрую машину со смутным испугом. Наконец мы что-то нажали, тормоз расклинило, я взгромоздился на добычу и, вихляясь, проделал на ней метров двести, после чего вернулся к удивленному Ухову.

- Ездит! - воскликнул он, словно впервые видя велосипед. - И что ты будешь с ним делать? Я бы на твоем месте заявил в полицию, потому что он зарегистрирован.

- Какая, в жопу, полиция?! - взвился я. - Я спас его, рискуя жизнью! (Единственная жизнь, которой я рисковал, - это некстати проплывавший мимо малек, да еще Ухов рисковал намокнуть, вытаскивая меня из озера, но я долго работаю в московской прессе и потому привык к гиперболам).

- Да вон у него номер на заднем крыле!

- Господи, будь у него даже каждая спица пронумерована! Кто нам что скажет? Он лежал в воде, мы шли и вынули!

Мы с удовольствием купили пива на мои выигранные десять франков и поспешили к гостинице - порадовать нашу группу, вернувшуюся из транспортного музея. Восторгу публики не было предела. На какой-то момент мы стали героями дня. На всякий случай, однако, Ухов подвел меня к портье и заставил рассказать о находке.

- Лучше сразу отдайте его в полицию, ребята, - дружелюбно сказал портье. - Вам маячит вознаграждение. Если он зарегистрирован, вам точно дадут денег.

- Не в деньгах счастье, - ответил я.

- Прекрасная машина. Поезжу и отдам! Где, кстати, полиция?

Ближайший участок оказался на другом берегу озера, и если туда я еще доехал бы на велосипеде, возвращаться обратно было так стремно, что я окончательно передумал реституировать трофей. Портье посмотрел на меня неодобрительно, но я его заверил, что когда-нибудь потом обязательно отдам машину. А пока - нет ли у него насоса?

- Велосипедного - нет.

- Но можно приспособить автомобильный...

Этого он не понял, как я ни объяснял. В этой стране неукоснительно следуют инструкциям. Накачивать велосипед автомобильным насосом здесь не стали бы и под дулом пистолета. Мысль о том, что в крайнем случае можно снять со шланга автомобильную насадку и натянуть резиновую кишку на велосипедный ниппель, показалась бы швейцарцу не менее кощунственной, чем зоофилия.

- Ладно, - сказал Ухов, в котором европеец окончательно отступил на второй план. - Поездишь на таком.

Я сделал несколько кругов по автостоянке возле отеля, с гордым видом прокатился по набережной, на глазах одной прелестной швейцарки круто развернулся, причем велосипед чуть не вернулся в родную стихию, - и еле поспел к ужину. За столом только и было разговору, что о нашем приобретении. Большая часть группы завистливо предрекала нам с велосипедом скорый арест за недонесение и невозвращенчество. Другие, напротив, требовали ни в коем случае не отдавать машину и до возвращения в Москву оставить ее в собственности группы, а там посмотрим.

- Классная вещь, - твердо сказал Андрей Колесников из "Столицы". - Будет наша.

Велосипед оказался более чем своевременным приобретением, поскольку после второго дня в Швейцарии я почувствовал, что начинаю зажиревать. Здесь надо сделать небольшое лирическое отступление о том, как в Швейцарии кормят. Здесь едят как в последний раз, и это более чем понятно, если учесть страшное окружение этой сугубо нейтральной страны. Поневоле будешь держать в боеготовности всю свою армию и запасаться едой. Близ знаменитого Шильонского замка экскурсовод нам даже показал дверь в скале - там, в выдолбленной нише, с тридцатых годов размещаются оружие и консервы. Консервы нас умилили особенно. Мы представили себе, в какой действующий вулкан превратилась бы эта гора, набитая советской тушенкой тех же времен: сначала бы ее пучило, пучило, а потом вырвало мясом. Но факт остается фактом: запасаться едой и потреблять эти запасы швейцарцы умеют. За деньги, на которые в Москве в среднем ресторане едва попьешь чаю, в любом швейцарском кафе можно наесться на сутки впрок. Порции чудовищны. В каждое блюдо, мнится, вкладывают не только душу, но и все, что есть в доме. Больше всего мое воображение потряс крестьянский суп, которым нас кормили близ Фрибура: сыр, ветчина, вермишель, картошка, шпинат - все это сварено вместе, имеет сливочно-белый цвет, потрясающую жирность и подается в большой деревянной миске, которую на Руси называют ендова. Такая ендова однова свободно заменяет обед из трех блюд. Прибавьте к этому фондю, без которого не садятся за стол (сыр, расплавленнный с вином, для окунания кусочков хлеба), раклет (тот же расплавленный сыр, но на картошке) - и рыбу, настоящую, речную, как требует зажравшаяся шлюха в известной рекламе "Трех пескарей". Устоять, как говорится в другой рекламе, невозможно. На третий день я едва таскал ноги. Велосипед вернул меня к жизни.

На следующее утро мы без особенных сожалений покинули гостеприимный Люцерн, где Лев Толстой когда-то терзался бесплодными моральными борениями. У меня вообще много общего со Львом Толстым. Я тоже немного потерзался мыслями о преступности любой собственности, но тоже бесплодно. Не мешала же ему его теория кушать спаржу с бешамелем! Я взял свой велосипед, отвез на вокзал и сдал в багаж. Он поехал вместе с нами во Фрибур.

По Фрибуру нам предстояло передвигаться в основном на микроавтобусе, куда велосипед еле влез. Здесь от него впервые произошел дискомфорт: группа вынуждена была потесниться и зароптала. Интересный, кстати, феномен: раньше за границу ехали пустыми, а возвращались навьюченными. Теперь навьюченными едут туда, волоча с собой битком набитые сумки со всем гардеробом - в надежде блистать. Наши девушки везли по вечернему платью на каждый день и по летнему костюму на случай жары, плюс несколько килограммов футболок и брюк, а один особенно крутой припер целую теннисную экипировку. Все это громоздилось в проходе, и когда сверху впихнули велосипед, публика уже разлюбила его. Правда, я продолжал одалживать его желающим, но во Фрибуре сплошные горы, не раскатаешься. Вдобавок у меня началась мания преследования. Мне рисовался владелец машины, подбирающийся по ночам под мои окна с припевкой: "Скирлы, скирлы, скирлы... На липовой ноге, на березовой клюке! Отдай, старуха, мои деньги, ведь я зарезанный купец!" Ухов распалял мое воображение, напоминая, что велосипед с люцернским номером непременно заинтересует фрибурскую полицию. Полный эффект был достигнут, когда за утренним шведским столом кто-то мне напомнил, что Михась в Щвейцарии уже сидит и послаблений ему не предвидится: русскую мафию тут любят как нигде.

К моменту переезда в Монтре я уже вздрагивал во сне и избегал кататься на своей машине в светлое время суток. К тому же один мальчик из группы - тот самый крутой - во время обязательного почетного круга на моем велосипеде как-то так своротил попой седло, что оно встало почти вертикально, являя собою мечту гомосексуалиста, но на меня действуя очень неутешительно. Заново затянуть болты было несложно, но водителю автобуса никто не мог точно перевести слова "разводной ключ".

Я совсем опечалился, когда представитель авиакомпании Swissair сообщил мне, что перевоз самолетом в Москву будет стоить шестьдесят франков, а у меня к тому времени оставалось двадцать - ровно на летний костюм жене и рюмку водки в аэропорту. Группа изъявила готовность в случае чего скинуться, но в голосах товарищей жила нескрываемая надежда, что скидываться не придется. При всем при том надо же будет как-то тащить велосипед из Шереметьева - не ехать же на нем шестьдесят километров до моей Мосфильмовской, особенно учитывая дамскость машины и эротическое седло!

В Монтре к группе присоединилась давняя знакомая одного нашего мальчика, менеджера турфирмы: мальчик знал эту швейцарочку еще по Москве, где она изучала русскую литературу, была со всеми ровна и доброжелательна, но прославилась тем, что за полгода никому так и не дала. За оставшиеся до возвращения два дня мальчик, назовем его Сережа, задался целью швейцарку уломать. Она опять была мила и доброжелательна, со мной говорила о Тарковском, с Уховым - о Хиндемитте, но сама мысль о соитии с этим прелестным существом выглядела кощунственно. Швейцарки умеют быть красивы, но абсолютно неэротичны - в этом особенность страны в целом, ее женщин и ее пейзажей. Вся чувственность у них ушла в сыр.

Тем не менее Сережа не оставлял своих поползновений, и в один из вечеров уговорил-таки свою Джоанну не уходить домой: пойдем походим по набережной, джазовый фестиваль, то-се... Под это дело мы капитально выпили, уселись все вместе в кафе у озера (на этот раз Женевского) и спросили себе макарон с сыром. Завтра предстояло отъезжать, и все заранее ностальгировали.

- Красиво! - вздохнул Колесников.

- Это вы еще не видели побережье, - сказала швейцарка с милым акцентом. - Я по нему однажды проехалась, доехала почти до Франции... Граница проходит через городок во-он там... Но теперь у меня нет вело, он сломался, а купить новый я пока не могу.

Прежде чем я успел что-либо сообразить, Колесников уже сделал самый роскошный из жестов доброй воли, которому я был свидетелем со времен разрядки.

- А мы тебе дарим наш велосипед, - сказал Колесников, мгновенно обобществив мою собственность. В первый момент я опешил, ибо на моих глазах распорядились моей вещью. Но потом понял, что сложная ситуация волшебно разрешилась и я, только что противный присвоитель, сделался щедрым дарителем, выручившим швейцарскую студентку.

- О да, конечно! - воскликнул я. - Бери от всей души.

Странно было бы надеяться, что после такого жеста несколько обалдевшая швейцарка пойдет ночевать ко мне. Но она просияла глазами, и мне вполне хватило морального удовлетворения от того, что нестабильная Россия умудрилась-таки оказать гуманитарную помощь сытой Швейцарии. Не знаю, что произошло ночью между Сережей и Джоанной: она заночевала у него, но весь интим, если верить его клятвам, ограничился спаньем во всей одежде на неразобранной кровати с предварительной долгой беседой о Дэвиде Линче. Впрочем, если бы Россия оказала Швейцарии и вторую гуманитарную помощь за ночь, я бы не ревновал. Всякая гуманитарная помощь с русской стороны меня одинаково умиляет.

Наутро мы тепло простились, восхищенная Джоанна уселась на мой эротичный велосипед и с явным удовольствием попилила к дому. Ее удаляющаяся фигура зажигательно вихлялась на высоко торчащем сиденье, которое вдруг показалось таким, как надо. На прощание она взяла у меня адрес - видимо, чтобы в случае чего обратиться за письменным подтверждением своей невиновности в краже велосипеда. Подтверждаю это здесь. Я сам его достал. Но, судя по тому, что Джоанна мне не пишет, полиция смотрит на ее приобретение сквозь пальцы. Судя по тому, что Джоанна не пишет и Сереже, ей вполне хватает велосипеда.

2. ЮБИЛЕЙ

В Швейцарии я отмечал десятую годовщину своего призыва в армию.

Всю жизнь я пытаюсь из будущего послать сигналы себе прошлому, чтобы от каких-то вещей предостеречь, а к каким-то, наоборот, привлечь благожелательное внимание. Нечто вроде разговора на тему "Какими вы будете" или сочинения письма в ХХХ век, только наоборот. Периодически я слышал вопросы от того совершенно зеленого, очень коротко остриженного человека, который сидел на Угрешке в ожидании своей участи. Городской сборный пункт тогда мурыжил призывников по трое-четверо суток, многие ждали команды и вовсе неделями, после чего отпускались домой до следующего призыва и вели своеобразную жизнь после смерти: все их уже проводили и были крайне разочарованы, особенно если студент (которого с чувством вины и, соответственно, неприязнью проводили более удачливые товарищи) возвращался на курс. На него даже преподаватели смотрели как на ущербного. Отсроченная казнь все равно настигала студента - на этот раз среди зимы. Мне повезло: я промаялся на Угрешке два дня, потом был на сутки отпущен и уж после этого наконец уехал в учебку, а оттуда в Питер.

И вот, сидя на Угрешке с круглой лысой головой, в трещащих на мне стареньких вещах, которые все равно потом вернулись домой - их отослали из части, не на что было польститься, - я задавал вопросы себе двадцатидевятилетнему, на десять лет вперед, и из июля 1997 года пробовал ответить: не помню, доходили ли до меня тогда эти сигналы. Связь выходит чаще всего односторонняя: когда можешь ответить из своего будущего, это никому уже не нужно. Одна радость, о которой писал Набоков, - убогая гордость от сравнения зависимого прошлого с холодным, но благополучным настоящим.

Вот он спрашивает: дождется ли меня Н.? Дождется, но окончательно ты женишься на другой, ее однофамилице; и у тебя, и у нее это будет второй брак. Закончу ли я факультет? Эка важность: да, конечно. Буду ли работать по специальности? Да, даже слишком много. Как насчет славы? Двусмысленная, но в метро узнают. Как там будет... ну, там? Терпимо. Как мои все это перетерпят? Нормально. С трудом, конечно, но перетерпят. Бить-то там - слишком сильно - не будут? Слишком сильно - не будут.

Я вообще всегда стараюсь утешать, если меня спрашивают о чем-то действительно наболевшем.

Итак, один я в июле 1987 года сидел на Угрешке (и в каком-то застывшем вроде янтаря времени все это безусловно существовало и длилось), а другой я сидел в Швейцарии на кровати в отдельном номере пятизвездочного отеля и смотрел по отельному телевидению порнуху, чтобы уж свобода так свобода. Если выбирать между этими двумя положениями - я, естественно, предпочел бы второе, нынешнее, особенно если учесть, что мальчик на Угрешке существовал в тысяча девятьсот восемьдесят лохматом году, впереди у него было полно разочарований, а дома осталась сходящая с ума семья и очень сомнительная девочка, советский вамп, расплеваться с которой навсегда он, однако, сподобился только семь лет спустя. Если же сравнивать самих персонажей, второй мне опять-таки был симпатичнее, зане своя нынешняя рубаха ближе к телу, - хотя и первый все уже понимал, и с рождения, кажется, а второй только привык и перестал дергаться.

Планы на этот юбилейный день - прямо как подгадали! - у группы были грандиозные. Первая половина дня - подъем на гору Пилат, что близ Люцерна: канатная дорога, два километра высоты, далее сто метров пешком на вершину, чтобы было хоть минимальное ощущение собственного участия в подъеме и не стыдно было загадать желание, как это принято на самом верху. Только что бантиков у них не навязывают на шест, обозначающий вершину. Помнится, на Ай-Петри весь мой носовой платок с друзьями изорвали на эти бантики, чтобы вернее сбылось, - и кое-что сбылось, но, как обычно, совсем не так, как думалось. Блаженная пауза между первой и второй половинами дня заполняется обедом на вершине. Вторая половина дня - спуск с горы Пилат, опять же два километра, по канатной дороге, но уже по другой, - в ступенчатом вагончике, медленно скользящем по многозубой стальной гребенке. После чего традиционно избыточный ужин с отцами города, возлияние с друзьями в баре и проезд по ночному городу на велосипеде, (см. выше).

Во все время этого упоительного подъема, с зеленым, мятным жевательным мармеладом во рту, в только что купленной тирольской шапочке на голове, я прикидывал по часам, по минутам: вот мой первый наряд - мытье угрешского сортира - за попытку снестись через забор с караулящими рядом своими: пытались все, попался я. Вот мои уехали в надежде, что мне вечером удастся позвонить. Вот случившийся со мной в одном призыве журналист "МК" Костя Тарелин беседует со мною про общих знакомых, - я к моменту призыва уже успел перейти в "Собеседник" (скажи мне кто-нибудь, что я буду там и десять лет спустя, - я бы все-таки удивился своему постоянству). Вот двадцатидвухлетний грузин, до того успешно косивший от армии, угощает меня домашним копченым мясом, но кусок не идет мне в горло, и он обижается: "Слушай, мясо ешь!" - и рассказывает мне, как недавно подцепил трипак. У меня к моим тогдашним девятнадцати было всего две женщины, с каждой по серьезному роману - какой трипак, слушай! Как это можно, чтобы нескольких сразу! Но я его не спрашивал, только кивал со знанием дела. Когда мы въехали на вершину Пилата, я прежний уже пытался уснуть, и было около двух по европейскому - четыре по нашему.

Проскользив через пару облачков, мы благополучно затормозили на площадке почти у самой вершины - вид распахивался невыразимый, зелено-серый, и сквозь нежный туман (призванный не замутнить картину, а лишь придать ей романтического флеру) виднелось огромное Люцернское озеро с отважно бороздящим его прогулочным пароходиком величиной со спичку. Хвойные леса, как зеленая шуба, накинутая на очень многочисленные и непарные плечи, закрывали почти все горы вокруг - только на самых дальних голубело то, что в литературе называется вечными льдами. Возмутительно сытые коровы жевали травку на плато в ста метрах внизу. Буйствовала растительность - обычные цветы и травки, разросшиеся и растолстевшие на альпийском воздухе до невероятной величины: то, что на среднерусском лугу выглядит как желто-зеленая метелочка с медвяным запахом, тут было огромной травиной ростом с первобытный хвощ и соответственно пахло. У обрыва цвел колокольчик величиной с детскую голову. Поднимаясь к вершине, я нашел на скале эдельвейс.

В это же самое время, как любил писать тот же самый Толстой, я шел на построение своей команды в полной уверенности, что меня в нее возьмут. Мне твердо обещали. Нам предстояло служить недалеко от Москвы. Двести километров, какой пустяк! Я успел со многими из этой команды познакомиться. Мы все были радостно возбуждены и отгадывали кроссворды - как сейчас помню, это было поразительно легко. Ведь мы были студенческий призыв: названия минералов, зверей и химических соединений подсказывали люди с естественных факультетов, литературу знали филологи, в технике разбирались МИФИсты. Тогдашние кроссворды были трудны, не чета нынешним, составляемым в расчете на жену нового русского, которая их отгадывает между джакузи и массажистом. Но мы их щелкали за двадцать минут и вскоре отгадали все, какие нашли. Никогда больше я не видел в одном месте столько наголо бритой интеллигенции.

Чего пожелал на вершине, я не скажу. Но к себе десятилетней давности я обратился оттуда со словами наиболее пылкого увещания, словно с большой высоты и в разреженном воздухе лучше слышно. Я умолял его не беспокоиться. Вот же я, говорил я. В Швейцарии. На горе Пилат. В тирольской шапочке и с эдельвейсом. Не знаю, слышал он или нет. Когда я на городском сборном пункте ненадолго заснул - мне Швейцария не снилась.

...Нас-87 уже строили, а мы-97, тоже строем, спускались в ресторан, где обворожительная собою португалка ожидала наших распоряжений: нам накрыли на веранде, откуда открывался не менее безумный вид, но уже не на озеро, а на горы. Все вопило о Бранде, о Ледяной Деве, о Пер-Гюнте и фильме "Вертикаль", хотя во всех этих сочинениях имеются в виду разные горы (и только Ледяная Дева имеет отношение к Альпам). В этот момент, уничтожая сочный бифштекс (особенно милый на фоне копченого мяса под беседы о трипаке), я почти понимал альпинистов. Альпинизм мне всегда казался совершенно бессмысленным занятием, но ежели после восхождения (лучше бы по канатной дороге) дают такой бифштекс (лучше бы к нему прилагалась португалка), - восхождение имеет смысл! Все запивалось ледяной водой из источника: грешно было портить такой вкус вином.

На обратном пути, в фуникулере, мы разговорились с приятелем-журналистом о бессмертии души. Тема волновала меня всегда и будет, я думаю, волновать, пока я не получу негативного или позитивного ответа на вечный, хотя и самонадеянный вопрос. Как будто здесь можно что-то понять, как будто там будешь понимать себя здешнего! Все равно что разговаривать с собой десятилетней давности: все другое, все реакции, словечки, состав крови... но остается какая-то неизменная светящаяся точка - может быть, она и там никуда не денется? Я верю в Бога и был бы свободен от всяких сомнений, если бы меня не занимал так часто вопрос о смысле страданий, посылаемых человеку чаще всего ни за что ни про что. Бог не нуждается в оправданиях, но вопросы, заданные Иовом, в некотором смысле до сих пор безответны. Честертон говорил, что на вопросительный знак Иова Господь ответил восклицательным. Иов спрашивает: за что мою жену и деток? Господь отвечает: зато какие у меня горы! какие моря! какие звезды! можешь ли впрячь единорога, чтобы пахал тебе? Не ищи воле Господа рациональных обоснований! Гляди, сколько у меня всякого всего! С безусловной поправкой на масштаб - и личности, и ее несчастий - Господь проделывал со мною нечто подобное, восклицательное: зато какие у меня Альпы!

Господи, думал я, зачем, чего ради я изнывал два года в ожидании повестки и столько же - в ожидании дембеля; и ломал себя, и сомневался в своем праве на существование - только потому, что я интеллигенция, а не народ, и не умею как следует вымыть пола? Зачем, Господи, я научился мыть пол, и не было ли это началом того отказа от себя, который сегодня зашел уже слишком далеко, так что я и сам хорошенько не знаю, кого зовут моим именем? Чего ради, Господи, не спала ночей вся моя семья - два старика и несчастная мать, у которой всей радости только и было в эти два года, что возможность свидеться со мной да грамоты, которые я получал - чаще всего за трудовой энтузиазм и участие в художественной самодеятельности, потому что ходить строевым шагом, слава Тебе, Господи, я так и не научился. И ведь это, Господи, был лучший вариант, ты спас меня, Господи, поместив в лучшее место, не оставляя, ведя, - а один мой приятель служил на границе и там повесился, потеряв секретные документы, которые потом нашлись за шкафом и, главное, никому не были нужны! Он тоже был единственным сыном матери-одиночки. И, как писал в ответах на мои вопросы наш семейный кумир Стивен Кинг, слишком велик соблазн увериться в бесконечном милосердии Божием, исходя из личного благополучия...

Господи, что мы будем делать с двадцатым веком во всей его красе? Что мы будем делать с человеком, Господи?

Примерно в это время, в шесть часов нашего, я уже построился вместе со всеми, но меня в последний момент вычеркнули из списков той команды. Я им не подошел по здоровью и остался ночевать на Угрешке. Мне немедленно надо было сообщить об этом матери, которая дома мучилась неопределенностью, - было чем мучиться, усмехнется какой-нибудь мудак, и я объясню ему, что было, было! ибо у нас в семье вообще очень крепкие связи между всеми, все вечно друг за друга с ума сходят, я сам понимаю, как все это смешно и уязвимо, но что ты будешь делать! сам издеваюсь над этими интеллигентскими семьями, в которых все друг на друга орут, скандалят, рыдают из-за позднего возвращения любимого чада, которое и рвется из-под этой опеки, и не мыслит себя вне этого купола над собой, - короче, я-97 в отличие от меня-87 никогда и ничего не берусь объяснять мудакам. Мне надо было позвонить, не злите меня. И я умолил какого-то офицера пустить меня в канцелярию Угрешки - только на два слова, сказать, что все нормально, но из команды меня вычеркнули и я еще не уехал.

Мне пришлось соврать, что дома все больны, и меня царственным жестом допустили к ярко-красному телефону. Я успел только сказать, что меня не взяли в команду, - на другом конце провода мать, кажется, только и поняла, что сам я страшно напуган, и повторяла со слезами - "Димочка! Димочка! Маленький!" - заметьте, маленькому девятнадцать лет, он уже бабу один раз обрюхатил, - но сейчас я был действительно маленький, руки у меня тряслись, а у матери был голос раненой птицы. За что ей, Господи?

Я собирался еще что-то говорить, повторял - мама, все нормально, мама, все нормально, - когда истекло мое время и офицер стал хватать меня за трубку. Я машинально отвел его лапу, и это его взорвало.

- За руки хватать! боевого офицера! - кричал он, все более распаляясь, и рядом с ним распалялся красный телефон, на рычаги которого он с силой шмякнул трубку. - Блядь! Я Афганистан прошел! - и кричал он об этом так, что было совершенно ясно - никакого Афганистана он не прошел, так и торчал всю жизнь на административных должностях в местах вроде канцелярии на Угрешке, а боевые действия его ограничивались тем, что он отбивался от комиссий на каком-нибудь продскладе - но ему надо было себя завести. Он за шкирку вышвырнул меня из канцелярии, как щенка, и наказал проходившему мимо сержанту не разрешать мне спать до тех пор, пока я не вымою пол в одном из спальных помещений на втором этаже.

В этот момент я уже окончательно уверился, что все происходит не со мной, сработал спасительный наркоз, и я был совершенно убежден, что теперь все будет прекрасно. Раз так хреново начинается, дальше обязано быть прекрасно. В некотором смысле так оно и оказалось, тем более что в этот момент, возя по желтому от пыли полу мокрую красноватую рогожу, я в очередной раз умер, как умер однажды в детстве в первом классе, а потом еще один раз в десятом, а потом один раз на втором курсе, когда узнал, что есть другой, - в общем, матрешка пополнялась все новыми и новыми оболочками, но какая-то одна, самая маленькая, все еще трепыхается до сих пор: она, вероятно, и есть моя бессмертная душа.

Но теперь я уже пил с отцами города, и по случаю их прибытия внесли крепкое: обычно группе подавали вино, но тут, в виде особой милости, был внесен parroch, как в этой части Швейцарии называется очень крепкая, градусов сорок пять, сливовая или яблочная водка. По чистоте и ароматности она превосходит все, что я пил до сих пор. Пусть это непатриотично, но я предпочитаю parroch всему, что производится в России, кроме разве самогона из сахарной свеклы, какой я пил у великого питерского поэта Нонны Слепаковой по случаю своего дембеля. Отвяжись, я тебя умоляю, сказал я вслед за другим великим швейцарцем и погрузился в ароматные волны parrochХа - старика Парыча, как мы называли его впоследствии. На пятой рюмке я понял, что все в моей судьбе было на редкость гармонично и целесообразно.

Люцернское озеро, на берегу которого мы сидели, блестело нефтяным блеском. Близ берега высилась деревянная крепость - точная копия древней. Далекие огни того берега дробились в воде и потому шли двойным рядом - сверху четким, снизу размытым и как бы зыблющимся. Липы вдоль набережной все еще слабо пахли. Также слабо, но от того не менее отчетливо проступали над фонарями звезды, складываясь в несколько смещенный, но в целом привычный рисунок северного неба. Мир держался в дивном равновесии, дышал божественной гармонией и справедливо воздавал мне за позор и страх десятилетней давности - воздавал многократной сторицей, ибо что значит какая-то Угрешка в сравнении с Альпами!

Но моя армия - но Люцернское озеро! - но моя мать, кричащая голосом раненой птицы - но Альпы! - но офицер на красном телефоне - но гора Пилат! - но Пилат - но Христос! И последнее слово в этом диалоге было все-таки "да".

Да, да, да, все правильно.

Ночью, вернувшись в номер, я сонно включил телевизор и узнал, что баскские террористы, в серьезность намерений которых никто не верил, все-таки убили ни за что ни про что испанского мальчика, захваченного за пять дней до того близ банка, где он работал. По всем каналам европейского телевидения рыдали его жена и мать. На всех площадях европейских столиц шли скорбные митинги, и пассионарные люди в Мадриде клялись отомстить или пасть, как он.

Смотрите также
Подпишись на нашу рассылку
и получи подарок!

Анонс самых интересных материалов

Мобильное приложение "Отели" сэкономит время и деньги

Какие продукты и почему отбирают у туристов?

Как выбрать пляжный курорт в России: путеводитель, советы

8 правил выживания в постсоветском отеле

Страны безвизового или упрощённого въезда для граждан РФ

Таможенные правила ввоза алкоголя

Таможенные правила России

Виза в США - так ли это страшно?

Документы для биометрического паспорта